![shenderovich_viktor](https://freedomrussia.org/wp-content/uploads/2013/02/shenderovich_viktor.jpg)
Поразительный разговор корреспондента «Эха Москвы» с отцом десантника Николая Козлова, которого привезли в госпиталь без обеих ног.
НЕ ДОСТУПНО
Инвалидами и в цинковых гробах, с начала украинской авантюры, привезли в Россию уже очень многих молодых людей.
Случай Козлова стоит особняком, потому что именно от его близких впервые прозвучали разом две крайние оценки произошедшего — оценки, собственно, и определяющие нравственный разлом, происходящий сегодня в России.
Отец Николая, Всеволод Козлов, произнес слова, которые можно выбить на многих цоколях: «Что бы он ни делал, он прав. Запомните, он выполнял приказ. Всё. Это самое главное для солдата».
![YouTube видео](https://i.ytimg.com/vi/YYQB0I1Yx6I/hqdefault.jpg)
Универсальная формула веры.
Отлично бы сгодилось и для римских легионеров, и для солдат вермахта…
Однако же слова, предшествующие этой чеканной формуле, позволяют заглянуть немножко поглубже в суровую и несчастную душу Всеволода Козлова, которому родина вернула сына в таком виде.
«Я не знаю, где он был, — признал отец десантника. — Скорее всего, на границе. И что бы он ни делал, он прав…».
И далее по тексту.
Это «скорее всего, на границе» сильно корректирует смысл чеканного «и что бы он ни делал, он прав», выдает внутреннее смятение человека, привыкшего жить в ладу со своей совестью.
Ибо это, разумеется, две большие разницы: стал ли твой сын инвалидом, защищая священные рубежи своей Родины, — или ему оторвало ноги как неудачливому интервенту.
И отец десантника, может быть, не понимает, но уж точно чувствует эту разницу! Для душевного лада ему очень бы хотелось, чтобы все это произошло на границе, при защите Родины от фашистов — тогда огромная, жестокая жертва хотя бы имела бы смысл.
Но паззл не складывается, и он сам знает это.
И это отцовское «скорее всего, на границе» — жалкая уловка сознания, взятого в заложники, крик о ментальной помощи, оправдание «стокгольмского синдрома».
Судя по всему, Вячеслав Козлов не догадывается, что его сына послали на кровавое пожизненное увечье во имя личных комплексов и высокого рейтинга человека, которому он так благодарен за счастливую жизнь на Урале, но главное — даже догадавшись, никогда не признается себе в этом!
И отец чеканит для прессы слова о вечной правоте солдата…
А дядя несчастного десантника, Сергей Козлов, «стокгольмского синдрома» избежавший, свои чувства выразил лаконичнее: «Он теперь безногий инвалид до конца жизни. Крым наш теперь, *ули».
Между двумя этими оценками — вся Россия сегодня.
Моя социология
Взгляд с Тверской, 31 августа 2014 года, 17-00
Восемьдесят пять процентов поддержки, говорите? «Крымнаш», и все как один в едином порыве?..
Ну-ну.
Ранний воскресный вечер на Тверской, кафешки перед цоколем конного отца-основателя белокаменной, за лошадиным крупом — открытая эстрада и какой-то культур-мультур на летней эстраде. Уйма гуляющих всех возрастов и видов, москвичи и гости столицы, одетые побуржуазнее и подемократичнее… Отличная выборка!
Самое время встать тут с плакатом «Война с Украиной — позор и преступление» — и посмотреть, что будет.
По данным ВЦИОМа, шестеро из семи проходящих должны были если не заклеймить меня позором, то хоть как-то дать мне понять свое «ай-яй-яй», обозначить поддержку политики Путина. Потому что — это ведь не позор, а гордость и величие России, и не преступление никакое, а борьба с фашизмом!
Или как?
В общем, я был готов к некоторому моральному террору со стороны 85% сограждан. Но как раз эти самые 85%... или 93%... в общем, то самое очевидно подавляющее большинство молча проходило мимо меня, как будто тема вообще не имела к нему никакого отношения.
Безразличие было — двух типов.
Одни прохожие (примерно две трети «безразличных») действительно не врубались, похоже. Как это, у классика: «не повернув головы качан»? Во-во. Какая война? С какой Украиной? Один молодой человек, впрочем, подошел ко мне за уточнением, что я имею в виду. Меня он, что интересно, знал, а про войну был не в курсе.
Люди, составлявшие третью треть тех, кто никак не выразил отношения к плакату, характеризовались мгновенно закаменевшими лицами. Увидев текст на плакате, они отдергивали от него взгляд, и это был невроз в чистом виде. Эти-то, в отличие от первой категории прохожих, прекрасно понимали, что это за война, и что она повлечет за собой, и какое это может иметь отношение к ним и их детям...
Именно поэтому и каменели лицом.
Бедолаги. Вытесняют, вытесняют из сознания наступающий ад, вышли вот прогуляться, воздусями подышать в выходной день, пошопинговаться, как люди — типа все как всегда!
А тут я с плакатом, сволочь такая.
Вполне ощущая собственную бестактность, я (сволочь такая) с удовольствием разглядывал каменеющие лица этих прохожих. Иногда, знаете, для выведения из обморока приходится бить человека по щекам. Ничего личного: первая помощь!
Так — на две неравные части — делилось большинство.
Меньшинство же состояло из тех, кто имел ясную позицию по «украинскому» вопросу и не стеснялся ее проявлять.
За время моего получасового стояния в пикете таких набралось ровным счетом 18 человек (журналисты не в счет). И эти восемнадцать разделились точнехонько в пропорции «два к одному» и, надо вам заметить, не в пользу Путина!
Всех шестерых «путинцев» я запомнил поштучно. Первый, страшно возбужденный, подскочил ко мне и крикнул:
— Война нужна! Нужно додавить бендеровщину! Я сам с Украины! Вот, на, гляди! — И сунул мне в нос водительские права.
Второй, остановившись, сказал:
— Козел.
И на всякий случай уточнил свою мысль:
— Ты козел, ты! — и несколько раз ткнул в меня «натруженным указательным».
Третий, томный юноша, проходя мимо, для обозначения своей гражданской позиции молча воспользовался средним пальцем.
Четвертая, заполошная тетушка, встав чуть в отделении (видимо, чтобы не заразиться от меня бациллой жидо-бандеровщины), несколько раз выкрикнула звонкий призыв повесить меня на суку.
Пятый, седой и нервный, требовал у полицейских, как раз в это время проверявших мои документы:
— Уберите его! Уберите!
И, наконец, шестая сказала:
— Перестаньте позориться, уходите отсюда!
Я чуть не расцеловал ее: единственная из всего отряда «путинистов» она обратилась к незнакомому человеку (мне) — на «вы». Тоже, кстати, социология…
Короче, их было шестеро, этих добрых людей из «подавляющего большинства».
А «отщепенцев» — тех, кто подошел ко мне, чтобы сказать мне нехитрые слова: «спасибо», «правильно», «мы с вами»; выразить поддержку, высказаться про Путина и эту войну… — было двенадцать человек!
Простоял я почти полчаса, меня сменил следующий пикетчик, и разделение голосов вышло у него то же самое: ДВА К ОДНОМУ НЕ В ПОЛЬЗУ ПУТИНА.
Какое отсюда «эрго»? — как спрашивал шекспировский могильщик. Что из этого следует?
Да ничего нового, в сущности.
А то мы не знали, что путинское большинство — это, по большей части, вот этот самый молчаливый невроз и есть. Плюс те, кто вообще «неврубанько», как говорят сегодня. Звучит, кстати, почти по-украински…
Так что я вас прошу, дорогие социологи: не говорите мне больше ничего про «народ за Путина», ладно? Просто выходите со мной в следующий раз на Тверскую — вместе и посчитаем.