1. Главная
  2. Россия
  3. Система Путина
  4. Репрессии
  5. Последнее слово Ольги Мисик: Солнце ещё светит


Последнее слово Ольги Мисик: Солнце ещё светит

Представитель обвинения запросил ограничение свободы для активистов «Бессрочного протеста» Ольги Мисик, Ивана Воробьевского и Игоря Башаримова по делу о вандализме у пропускного пункта перед зданием Генеральной прокуратуры в Москве. Об этом сообщает телеграм-канал Avtozak LIVE. Мисик обвинение просит назначить два года ограничения свободы, Воробьевскому и Башаримову — по году и четырем месяцам. Активистов задержали в августе прошлого года из-за ночной акции протеста у здания Генпрокуратуры. «Им вменяют, что они прикрепили баннер и облили здание Генпрокуратуры розовой краской», — уточнял адвокат Дмитрий Захватов.

Вы же понимаете, что это означает, когда девочке, читающей Конституцию своей страны хотят дать два года срока?
— Ваша страна оккупирована.

11 мая, Ольге Мисик — девочке когда-то читавшей Конституцию имперским штурмовикам и взывавшей к совести упыря Киселева, огласят приговор. Прокурорка требует два года ограничения свободы. А Ольга написала очень пронзительное последнее слово:

Уголовное дело за акцию у Генпрокуратуры
Активистам из Москвы Ольге #Мисик​, Ивану Воробьёвскому и программисту из Архангельска Игорю Башаримову грозит три года лишения свободы за акцию у здания Генпрокуратуры. Обвиняемые и их адвокаты утверждают, что в деле о «будке федерального значения» состава преступления нет.

Про страх

Меня очень часто спрашивали, не страшно ли мне. Чаще за границей, чем в России, потому что они не в курсе специфики нашей жизни, не знают про чёрные воронки, задержания и тюрьму без причины и повода. Не знают, что чувство безысходности мы впитываем с молоком матери. И это самое чувство безысходности атрофирует все проявления страха, заражая нас выученной беспомощностью. Какой смысл бояться, если твоё будущее от тебя не зависит?

Мне никогда не было страшно. Я чувствовала отчаяние, беспомощность, безысходность, потерянность, тревогу, разочарование, выгорание, но ни политика, ни активизм никогда не заражали меня чувством страха. Мне не было страшно, когда ночью ко мне ворвались вооружённые бандиты, которые угрожали мне тюрьмой. Они хотели меня напугать, но мне не было страшно. Я шутила и смеялась, потому что знала, что стоит мне перестать улыбаться — и я проиграю.

Когда я ехала с этими бандитами в Москву на их чёрном воронке, я думала, что, возможно, это последний рассвет, который я вижу за долгие годы. Я вспоминала отца, которого впервые увидела плачущим, маму, которая прошептала мне на ухо: “Не признавайся”, брата, который прибежал ко мне на дачу, Игоря, лежащего на полу и игнорирующего вопросы оперов. Мне было грустно и больно, но не страшно.

Мне не было страшно, когда меня посадили в ИВС. Я беспокоилась об Игоре, много раз перечитывала письмо от друзей, но моя судьба волновала меня меньше всего. Это очень странно, возможно, какой-то защитный механизм, — но за эти дни я ни разу не почувствовала страха.

Я хорошо помню, как ехала на эту акцию, обещая себе, что она станет последней в моей активистской карьере, что я уйду на политическую пенсию и займусь учёбой. Я переживала и волновалась, как всё пройдёт, но не боялась. И даже изучая уголовный и административный кодексы, все прецеденты за похожие акции, я не боялась. Ночь была прекрасна, и я понимала, что она может стать моей последней ночью на свободе, однако меня это не пугало.

Но после обыска, последние девять месяцев, я чувствую страх постоянно. С той ночи в ИВС я ни разу не спала нормально. Каждую ночь я просыпаюсь от любого шороха, мне постоянно мерещатся шаги в коридоре, и меня охватывает паникой от хруста гравия под колёсами машин за окном.

И мне кажется, что весь страх, накопившийся во мне за последние девять месяцев, сконцентрирован здесь и сейчас в моём последнем слове, потому что публичные выступления для меня намного страшнее приговора. У меня пульс сейчас сто пятьдесят один удар в минуту, и такое чувство, что сердце вот-вот разорвётся на кусочки, а мурашки – даже на коже головы.

Читайте также:  Подробности недели 26 октября 2018 года 20:00 Мск Смотреть онлайн Прямой эфир

Кто-то говорит, что невозможно бояться, когда знаешь, что ты прав. Но Россия учит нас бояться постоянно. Страна, которая каждый день пытается нас убить. А если ты вне системы – то ты уже всё равно что мёртв.

И, возможно, мне всё-таки было страшно, когда я ехала на ту акцию. Но я понимала, что не могу иначе. Я понимала, что иначе нельзя. Что промолчав в этот раз, я уже никогда не смогу оправдаться перед собой. Когда мои дети спросят меня, где я была, когда такое происходило, как я могла позволить этому произойти и что я сделала, чтобы что-то исправить, мне нечего будет им ответить. Что я скажу? Постояла в пикете у ФСБ? Это смешно. Милый самообман, который я не могла себе позволить.

А что насчёт ваших детей? Когда они спросят вас, где вы были, когда такое творилось, что вы ответите им? Что выносили обвинительные приговоры?

Конечно, я была на этой акции. Я не жалею об этом и более того – горжусь своим поступком. На самом деле, у меня не было выбора, и я должна была сделать всё, что в моих силах, а потому я не имею права об этом жалеть. И будь у меня возможность вернуться в прошлое, я сделала бы это снова. Если бы мне угрожала смертная казнь, я сделала бы это снова. Я делала бы это снова и снова, раз за разом, до тех пор, пока это не стало бы на что-то влиять. Говорят, повторение одних и тех же действий в ожидании другого результата — это безумие. Получается, надежда — это безумие. Но прекратить действия, которые ты считаешь правильными, когда все вокруг считают их бесполезными — это выученная беспомощность. И лучше я буду безумной в ваших глазах, чем беспомощной в своих.

Про величие

Фигурантки Нового Величия сказали мне в это воскресенье, что это было не зря. Что это дало им надежду. Что им не всё равно. И если это хотя бы вполовину правда — значит, всё действительно не просто так. Если хотя бы кому-то, кто сейчас за решёткой, легче от акции в его поддержку — значит, всё не зря. Значит, я не имею права жалеть, что за решёткой могу оказаться я.

Маслов лично увидел плакаты, адресованные ему. Краснов лично потребовал завести на нас дело. Значит, брошенный мною вызов принят. Значит, меня услышали. Значит, всё не зря.



Не признать своего участия в акции было бы не просто беспринципно. Это аннулировало бы все мои усилия, все страхи и страдания, все достижения, всю мою боль и ярость. Я не могу позволить себе той беспринципности, с которой живут наши дознаватель и прокурор. Наш дознаватель в своём кабинете так кичился своей принципиальностью, тем, как он прекращал дела, в которых не было состава, но в зале суда трусливо поджал хвост, невнятно мямля что-то про основания, которые не отпали, и я очень жалею, что больше не увижу его и не смогу высказать ему в лицо, как я его презираю. Нашу юную прокуроршу, слишком молодую для лицемерия и лжи, я тоже презираю. Вас невозможно не презирать, и я не понимаю, как вы не презираете сами себя, как вы смотрите в глаза своим близким.

И вы тоже. Когда вы продлеваете меру пресечения, отклоняете ходатайства защиты и проглатываете фальсификации, скормленные вам прокуратурой, вы прекрасно понимаете, какое преступление совершаете, и осознаёте свои действия ещё отчётливее, чем я в ту роковую ночь. Когда вы запрещаете мне общаться с самым важным человеком в моей жизни, вы хорошо знаете, что делаете. Вы думаете, что гуманно судить кого-то за то, что он оказался не в то время не в том месте, общаясь при этом не с теми людьми. Вы думаете, что можете завести уголовное дело на человека только потому, что я его люблю, а потом запретить нам общаться, но вы не можете. Вы не можете запретить мне любить, вы не можете запретить молодость, и вы никогда не запретите свободу. Вы не запретите правду.

Читайте также:  Подкуп по закону: Сотрудникам СК вдвое повысили зарплаты

И вы и сами прекрасно видите, что для вас этот суд гораздо более поворотный, чем для меня. Потому что я давно выбрала свою сторону, и сейчас вам предстоит решить, по какому пути пойдёт вся ваша дальнейшая жизнь. Для меня ни эти прения, ни оглашение ничего не значат и ничего не решат. Этот приговор вы выносите не мне — вы выносите его себе.

Изнутри фашистского режима он никогда не выглядит фашистским. Кажется, что это мелкая цензура, какие-то точечные репрессии, которые никогда вас не коснутся. Но сегодня подсудимая здесь не я. Сегодня вы решаете не мою, а свою судьбу, и у вас ещё есть шанс выбрать правильную дорогу. Потому что вы не можете обманывать себя и дальше. Вы знаете, что здесь происходит. Вы знаете, как это называется. И вы знаете, что есть добро и зло, свобода и фашизм, любовь и ненависть, и отрицать наличие сторон было бы величайшим обманом. И те, кто сейчас выбрал сторону зла, заранее забронировали себе места на скамье подсудимых. Всех, кто причастен к этому беспределу, ожидает Гаага.

Я не обещаю, что мы победим завтра, послезавтра, через год или десять лет. Но однажды мы победим, потому что любовь и молодость всегда побеждают. Я не обещаю, что доживу до этого момента, но я очень надеюсь, что до него доживёте вы.

И вы все обманываете себя, если действительно утверждаете, что я оказалась здесь из-за акции у Генпрокуратуры. Вы обманываете себя, когда игнорируете подсвеченную неоном надпись “ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЗАКАЗ”, которой светится весь этот процесс – процесс не над нами, а над здравым смыслом. Вы знаете, почему я здесь. И вы знаете, почему здесь эти двое — потому что они мои друзья. Вы знаете, за что меня судят на самом деле. За чтение Конституции. За гражданскую позицию. За то, что меня признали Человеком года. За принципы. За выступления. Пожалуй, мне мог бы даже польстить такой явный политический заказ, если бы сейчас не репрессировали всех, у кого есть мнение.

Все доводы прокуратуры пытаются доказать мою причастность к делу. Я не буду углубляться в то, что даже это они не могут сделать профессионально – в материалах дела приведена липовая дактилоскопическая экспертиза, а никаких следов краски на моей одежде нет, и вы сами видели это при исследовании улик. Обвинение потратило девять месяцев на доказательство моей причастности, которую я даже не отрицаю. Но какое отношение вся эта причастность может иметь к делу, в котором нет состава? Какая разница, была ли я там, если нет преступления? Хотя, мы немножечко лжём, когда говорим, что в этом деле совсем нет преступления. Потому что преступление есть – и совершено оно дознанием и прокуратурой. И я очень надеюсь, что вы, товарищ судья, не совершите того же преступления.

Именно поэтому я настаиваю на полном и безоговорочном оправдании, не принимая никаких полумеров вроде прекращения дела с судебным штрафом. Я убеждена в своей невиновности и готова бескомпромиссно её отстаивать.

И мы все прекрасно понимаем весь абсурд этого дела: начиная от меры пресечения и заканчивая доказанными защитой фальсификациями. Но главное его противоречие совсем не в этом. Оно в том, что представители потерпевшей стороны, некоторые свидетели и эксперты акцентируют очень много внимания на нашем возрасте, обосновывая наше поведение подростковым максимализмом. Но правда в том, что любой из нас намного взрослее любого из вас. Намного взрослее Краснова, который, как верно заметил Дмитрий, по-детски обиделся на какие-то плакаты. Правда в том, что мне очень тяжело говорить, но я говорю, я могу и буду говорить гораздо больше и честнее любого из вас, потому что у вас права голоса нет вовсе. Правда в том, что с запретом определённых действий и с ограничением свободы, в ИВС или зале суда, с браслетами и строгим графиком, но каждый из нас гораздо свободнее любого из вас, потому что эти три года закончатся, – да и даже до того, как они закончатся, – и я буду продолжать говорить то, что думаю, и делать то, что считаю правильным, а вы, к сожалению, не можете себе такого позволить.

Читайте также:  Государство вновь экономит на репрессированных: 27 июня 2014 года 21:00 Мск Прямой эфир

Знаете, последние девять месяцев были очень тяжёлыми, и я не захотела бы их повторить. Я всё время жалела о чём-то и думала: “А что было бы, если…” или “А ведь всё могло быть иначе…” Но я обманывала себя, потому что иначе быть не могло. Потому что с того момента, как я взяла в руки Конституцию, моё будущее уже было предрешено, и я приняла его с мужеством. Я сделала правильный выбор, а правильный выбор в тоталитарном государстве всегда влечёт за собой страшные последствия. Я всегда знала, что меня посадят, и когда — было лишь вопросом времени. В книге Маркуса Зусака, которую я сейчас читаю, про жизнь внутри фашистского режима, есть такая фраза: “Утверждаете, что это невезение, но вы всё время знали, что так и выйдет”, и эта фраза идеально описывает моё уголовное дело. Это не глупость, не невезение, не случайность и тем более не преступление. Я всегда знала, что это произойдёт, и я всегда была к этому готова. Вы ничем меня не удивите.

Мой адвокат говорил сегодня про Софи Шолль, и её история поразительно перекликается с моей. Её судили за листовки и граффити, меня — за плакаты и краску. По сути, конечно, нас обеих судят за мыслепреступление. Мой процесс очень похож на процесс над Софи, а сегодняшняя Россия очень похожа на фашистскую Германию. Даже перед гильотиной Софи не отказалась от своих убеждений, и её пример вдохновил меня не соглашаться на прекращение дела. Софи Шолль — олицетворение молодости, искренности и свободы, и я очень надеюсь, что и в этом я на неё похожа.

Фашистский режим в итоге пал, как падёт и фашистский режим в России. Я не знаю, когда это случится — через неделю, год или десятилетие. Но я знаю, что однажды мы победим, потому что любовь и молодость всегда побеждают.

Про свет

Я хочу закончить своё последнее слово цитатами двух замечательных людей: Альбуса Дамблдора и Софи Шолль. Сегодня я слишком много говорила про страх, поэтому обе они — про свет. Я начала со страха, а заканчиваю надеждой.

Альбус Дамблдор сказал во время войны: “Счастье можно найти даже в самые тёмные времена, если не забывать обращаться к свету.”

Последними словами Софи Шолль перед казнью было: “Солнце ещё светит”.

Солнце действительно ещё светит. Через окно ИВС его не было видно, но я всегда знала, что оно там. И если сейчас, в такие тёмные времена, мы сумеем обратиться к этому свету, — что ж, может быть, это немного, но всё-таки приблизит нашу победу.

Оригинал

Девушка с Конституцией. Ольга Мисик просвещает полицию
Летом 2019 года во время протестов в Москве 17-летняя Ольга Мисик, только закончившая школу, зачитывала полиции и ОМОНу статьи российской конституции (в ее нынешней версии). Девушку задерживали, о ней писали журналисты, ею заинтересовались правоохранительные органы: Мисик рассказывает, что с ней проводили «профилактические беседы», к ее родителям приходили сотрудники центра «Э», ее дело передали в комиссию по делам несовершеннолетних. К этому добавился и конфликт с отцом, не одобряющим ее деятельность. Теперь Мисик студентка, ей исполнилось 18 лет, и она продолжает заниматься активистской деятельностью.

Спасибо Вам за добавление нашей статьи в: